14 января 2026, 09:50 16 19437 комментариев

Полковник обходит владения

Источник:

«Фонтанка.ру»

Все боялись старых «Крестов», а новые не дадут даже затрещину. Вместо лютых лиц тут существуют «дропы» и прочее ничто, а опасные пираты в страшном дефиците. Начальник самого большого следственного изолятора Европы ответил «Фонтанке» за Время, изменившее место русской неволи. Кому тоска, а молодежи — загляденье.

Полковник очень внутренней службы Александр Ануфриев встретил меня вынужденно. Пообещал. А его подламывало простудой. Все равно в начале разговора я не мог откинуть сравнение с двумя предыдущими начальниками еще старых «Крестов». Чергин, прошедший от мордовских лагерей, в беседах всегда вворачивает колкую иронию, а Львов сразу атакует любой твой интерес. Да и предыдущий начальник новых «Крестов» — Морозов — сразу бы позвал покурить на балкон своего кабинета. Ануфриев же всматривается — попросил меня держать себя в разуме: «А то придется потом объяснения руководству писать».

Все же он не съезжал, но говорил больше односложно. Поэтому подстрочник не помешает.

А первый вопрос у меня был подготовлен с вывертом.

— У нас мораторий на исполнение смертной казни. Мораторий подразумевает приостановку. В новых «Крестах» предусмотрено соответствующее пространство для исполнения высшей меры социальной защиты? — начал я, внимательно посмотрев полковнику в глаза, ожидая раздражения, типа вот зачем это ты?

— В новых «Крестах» не было предусмотрено соответствующего пространства, — сообщил Ануфриев, будто зачитав строчку из обзорной справки. Будто его часто достают такими вопросиками.

Когда-то, еще при строительстве новых «Крестов», на одном совещании представитель Министерства юстиции вдруг опомнился, мол, елки-моталки, а место для исполнений смертных казней не запроектировано! Глянули — и вправду. Не брать же на себя ответственность такого гуманитарного масштаба. Я это знал.

— Получается, в тот момент, когда проектировали, контролировали, строили, в сознании исполнения наказания уже испарился навык прошлой эпохи? — Мне стало даже чуть обидно от его спокойствия.

Если бы до моратория я задал такой вопрос, то меня бы сразу вывели как полоумного.

— Возможно, да. Но если нужно мое мнение…

— Конечно. А чье же еще?

Полковник очень внутренней службы Ануфриев

Источник:

«Фонтанка.ру»

— Думаю, смертную казнь не введут, этого не надо, — добавил от себя полковник, и тема исчерпалась.

Ладно.

— Когда вы не в стенах изолятора, системы, ходите в гости, то ведь там порой друг друга спрашивают о том, кто где работает. Спрашивают, мол, Саша, а ты где?

— Я не стесняюсь говорить, а друзья всегда меня поддерживают.

— А какая реакция?

— Некое удивление. Не все понимают, что это такое. Я не стесняюсь этого слова — начальник Крестов.

— При этом люди же задают вопросы, исходя из своей картины мира…

— Да, читают СМИ, телеграм-каналы, кино смотрят и спрашивают, правда ли это или неправда.

— Вы 13 лет назад пришли в лагеря и тюрьмы, значит, вы из военных.

— Да.

— А на какую должность?

— Начальник отряда в ИК-4.

«Четверку» чаще называют Форносово. Она стоит чуть за Пушкином. Всегда там была. Начальника же отряда можно сравнить с классным руководителем школы для взрослых очень строгого режима.

— Есть разница между арестованным и осужденным? — Вопрос, конечно, до слезы детский, но канули те времена, когда в России мужчины делились на тех, кто воевал, и тех, кто сидел.

— Большая. Арестованный еще соскочить хочет. Надежду имеет.

— Как изменился образ арестанта за 13 лет?

— Многим. Слово сейчас подберу, слово… Время изменило их. Тогда процентов семьдесят сидело наркоманов, был разгул наркотиков. Соответственно статьи были еще агрессивные — разбои. А сейчас преступность… Это в основном использование наших молодых людей в качестве торпед. И это не только дропы, но и поджигатели релейных шкафов и так далее. Также преступность мигрантов резко усилилась.

Если же отмотать еще лет на 13 назад, то не то что слово «дроп» было неведанным, а наркоман среди профессиональных преступников считался за получеловека.

— Сколько сейчас сидит в «Крестах»?

— В среднем где-то три тысячи шестьсот.

— Сколько кого сидит?

— Сейчас скажу. Двадцать процентов иностранных граждан или лиц без гражданства, Одиннадцать процентов этих так называемых дропов, один процент поджигателей.

Чуть позже я не то чтобы перепроверил, а уточнил: на 3,6 тысячи сидит примерно 800 человек с окраской «мошенничество» и примерно столько же «сексуалов», столько же мигрантов. Вот и отнимай от 3,6 — 2,4 тысячи. На оставшуюся тысячу с хвостиком приходится уйма мелких краж не пойми каких воришек, хулиганья по пьянке, бытовой резни, ну и щепотка благородных. Это чиновничество, силовики, бизнесмены.

— А наркотики?

— Снизилось очень. Повысились сексуальные домогательства. Бандитов, как раньше, уже нет.

Последние слова полковник произнес с неуловимой интонацией. Вспомнилась реплика профессора Преображенского из «Собачьего сердца»: «Пропал дом».

— Если бы нужно было собрать серьезных пассажиров — опытных пиратов, сколько их?

— У меня сидят еще опытные пираты, но за прошлое. Не больше десяти я насчитаю, имена не буду называть, да и вы их всех хорошо знаете.

«Фонтанка» часто сообщает об арестах за серийные убийства при гангстерских войнах в 90-х. Про людей Андрея-маленького, Кости-Могилы, а недавно «малышевских».

— Это все большие люди, с тюремной точки зрения — порядочные, с ними интересно разговаривать.

Ануфриев не тот человек, кто выдает эмоцию выражением лица или жестом. Но стало заметно — он порой тоскует по встрече с «демоном». Не для демонстрации власти. Чтобы всмотреться в глубокое. В «порядочных» он вложил свой, непонятный для обывателя, смысл. Он не про наше понимание.

— Сколько в камере сидит человек?

— Два, четыре, шесть.

Источник:

«Фонтанка.ру»

— Один серьезный, или бизнесмен, или чиновник заезжает, а там два дропа и мигрант — это же пытка, — смеюсь.

— Бывает и так: таджик, узбек, киргиз и русский, — поддерживает Ануфриев.

— Русские бывают разные — может, он дроп. То есть такой же по поддержанию разговора. Поступают просьбы — посадите меня к равным, я больше не могу?

— Мы ситуацию рассмотрим, но по требованию не будем пересаживать. Сделаем так, чтобы нам было удобно.

Какие времена — такая и лютость. В старых «Крестах» в четырехместную камеру в 8 «квадратов» заталкивали по 14 рож — вот это было плотно. А сегодня тихо сидеть на троих с двумя пустышками — мама не горюй.

— Сколько сотрудник проходит в день? Новые «Кресты» необъятны.

— Двадцать тысяч шагов по шагомеру. У каждого свой участок. Это же город. Ежедневно двести с лишним человек прибывает, двести с лишним убывает. Всех надо спустить с этажей, три тысячи шестьсот покормить три раза, следственные действия, прогулки и так далее.

Источник:

«Фонтанка.ру»

— Внутри старых «Крестов» всегда стоял гул — крики, лязг, там ночная жизнь процветала, лешие бродили, а с четырех утра до четырех сорока пяти утра тюряга замирала. Называлось часом тишины. Новенькие просыпались от тишины, как артиллеристы, когда орудия застывали.

— У меня гула нет.

— Довели тюрьму…

Уверен, в этот миг старые «Кресты», как уже метафизическое пространство, тоже обхватило центральное здание храма своими двумя крестообразными домищами: «Ё-моё!»

— Приезжают, правда, родственники, кричат с воли.

— Ну, хоть тут традиция.

В свое время любой проезжающий по Арсенальной набережной мог видеть парней, девок, женщин, кричащих в амбразуры старых «Крестов». Оттуда летели так называемые «пули», выстреливаемые из духовых «ружей». Кипели страсти вслед за стихом Ахматовой: «…здесь, где стояла я триста часов» — и в такт Михаилу Кругу: «Это сон… и разлука для многих». Потом хлынули телефоны и кричать стало избыточно. Теперь навели такой геноцид с мобильниками, что вновь приходят матери. Ну и слава богу.

— Выходишь в двадцать три ноль-ноль на обход — просто пройти по территории — и слышишь перекрикивание из камер. Но в основном не на русском языке.

— Крик — тюрьма-старуха, дай мне кликуху — уже в былинах?

— Да.

Купол старых «Крестов». Будто снято в Византии

Источник:

«Фонтанка.ру»

— Правила тюремные, что от них осталось?

— Ничего.

Помолчали. Как выпили не чокаясь.

— Никаких понятий не существует. По крайней мере в Петербурге, в «Крестах» — нет. Приезжают из дальних регионов — там осталось.

— Операм не скучно? — спросил, не подумав, что операм-то лет сколько? Они же чуть старше новых «Крестов».

— Сейчас другое — экстремизм, терроризм. По-настоящему с радикальным исламом мы бороться еще не научились. До конца. Последние полгода много проводится лекций с экспертами по этим явлениям — как подойти к человеку, как его перетянуть на свою сторону. С АУЕ* тоже долго боролись.

*Признано экстремистским движением, запрещено в РФ.

— Ну, с этим боролись или делали вид, что боролись, с 20-х годов прошлого века.

— В конце концов победили.

— Не вы победили, победило время. Я бы сказал, время зумеров, ну и так далее.

— Мы тоже вклад внесли.

— В старых «Крестах»… Вы же наверняка там были. Во дворике стоял бюст Ленина…

Бюст вождя во дворе старых «Крестов»

Источник:

Фото из музея новых «Крестов»

— В старых «Крестах» впервые я был еще в 1998 году, мы в конвой туда ездили.

— Вы в Вэ-Вэ служили? (ВВ — внутренние войска, ныне — Росгвардия.)

— Нет, я заканчивал военно-топографическое училище, и мы возили арестованного курсанта, а в старые «Кресты» я съездил буквально недели три назад. Надо же вдохнуть ту эпоху.

— Как в заброшенный музей?

— Да. Там было намного проще.

— Проще?

— Компактней.

— Ну… Там порой доходило до двенадцати тысяч человек на тысячу камер. Конфликты вылетали, как искры из костра.

— Да я вообще не понимаю, как там работали.

— Там во дворике был бюст Ленина, он же стоял на балансе и наверняка где-то у вас в подсобке остался. Конечно, его сегодня дико будет опять воздвигнуть, но арт-объект-то знатный. Удивительно, что кто-то когда-то в 70-е годы поставил Ленина в тюрьму.

— Не знаю. Единственное, что мы перевезли, — это царский сейф из кабинета начальника «Крестов». И он стоит у меня в кабинете.

— Вы уходили из Минобороны в каком звании?

— Капитан.

— Вы откуда родом?

— Псковская область.

— Когда в царской России армейские офицеры переходили в жандармерию или тюремное ведомство, это воспринималось, я бы сказал, со скрипом.

— Нет, я всю жизнь хотел быть опером. У меня отец работал в уголовном розыске, и я с детства был пропитан этой службой — еще маленьким часто бывал в дежурной части милиции, из школы приходил и сидел у него в кабинете. Но он был против, так и говорил: «Нечего тебе в уголовном розыске делать — нечего в этой грязи ковыряться». Я пошел в школу милиции, а он сделал так, что меня не взяли. Не пускал меня, и всё. Говорил: ты же мужик — иди послужи в армию. Послужил, он говорит — подпиши контракт. Еще пять лет прослужил, а потом я уже офицер. Но уже через год после начальника отряда в колонии я стал оперативником.

— Достал свою мечту?

— Да.

— Каков средний возраст вашего подчиненного?

— Тридцать.

— То есть рожденные в середине 90-х, а к 2007-му они только осознали, что земля круглая. Они поймут, если мы им начнем рассказывать, как было? Или как к Мюнхгаузену будут относиться?

— Вряд ли поймут, а тем более прочувствуют.

— Когда последний раз в новых «Крестах» была нормальная драка?

— Драки не помню. Словесные конфликты бывают.

—  Перепалки вместо кулака?

— Да. Ежеминутно сотрудник ФСИН смотрит монитор.

— Карцер хоть остался?

— Да, до пятнадцати суток.

— А раньше было до десяти. Камеры в карцере с шубой? (Шуба — бетон, набросанный на стены таким образом, что колко прислоняться.)

— Нет.

— Шконки откидываются-пристегиваются?

— Да.

— Одежду меняют на робу?

— Да.

— А температура какая в карцере?

— От восемнадцати и выше. Отопление у нас — высший класс. Мороз на улице — за тридцатку, а люди в трусах лежат на кроватях.

Полковник сказал «кроватях», а не на шконках. Первый раз слышу такое от сотрудника его уровня, да и от сотрудника вообще.

— Когда пришли в систему, у вас была цель?

— Стать опером. Я же говорил. Общение люблю.

— Начальник изолятора, причем такого огромного, — это про другое.

— Да, здесь уже другие задачи. Основная задача — накормить, а вот одеть, обуть — это больше относится к хозобслуге. Чтобы не было недопонимания: весь изолятор мы точно не одеваем и не обуваем. Все же здесь живут в гражданской одежде. Одеть-обуть — это касается уже осужденных. Вы сами понимаете.

— Отдали мечту? Как же так?

— Когда тебе предлагают возглавить такой изолятор, значит, не зря работал. Значит, нельзя разочаровать.

— «Кресты» — самые большие в России?

— В Европе. Три таких в мире. Американский и в Латинской Америке, но там тюрьмы.

Скорее всего, он имеет в виду тюрьмы в Техасе и Сальвадоре. Это не совсем так, но я не в «Википедию» зашел.

— Если мы сравним условия содержания здесь по системе звезд, забудем, что это «Кресты», просто дадим условия. Сколько звезд?

— Пять! С точки зрения тюрем. Олл инклюзив. Стирают за тебя, кормят, гулять водят, книги выдают.

За весь наш разговор Ануфриев при этих словах впервые расцвел.

— Остались еще бедолаги — ни родины, ни флага?

— Да, по семь-восемь-девять судимостей. Такой сам говорит — зиму пересижу у вас в тепличных условиях и выйду. Он бутылку из магазина утянет, на крыльце выпьет и ждет наряда полиции. У них в жизни ничего не осталось. А по питанию мы выше даже Москвы. Вкуснее. Тем более люди разные заезжают, некоторые едят свое, а таким незазорно положить добавку — ешь не хочу.

При СССР бездомным быть запрещалось и им давались подписки о недопустимости подобного образа жизни. При трех подписках их закрывали на несколько месяцев. К морозам они часто приходили в отделения милиции и требовали дать им третью подписку. Пока она оформлялась, проходила через Информационный центр, они — чтобы не выгоняли — мыли полы в милиции, чистили снег перед входом. Ничего не меняется.

— Сколько денег выделяется на еду одного человека?

— Суточная норма — 120 рублей.

Трактую: это не чашка кофе, в общем котле тюрьмы — это нормально.

— Остались ли в жаргоне обозначения пищи — кровь мента, жуй-плюй, передай другому? (Борщ, рыбный суп.)

— Нет. Баланда осталась, хотя это уже и не баланда, но это слово никогда не уйдет.

Баланда

Источник:

«Фонтанка.ру»

— А кум остался? (Так исторически именуется оперативник.)

— Нет. Только если среди сотрудников, и то прошедших много.

— А понятие «хозяин» осталось?

— Хозяин остался.

Ануфриев произнес это без гордости. Опять удивил. Надеюсь, это воздействие гриппа.

— Работать стало спокойно, но скучно?

— Мне скучать некогда. Много документов, а потом провожу приемы — я сам этого хочу. Вопросы разные — как составить доверенность, можно ли свидание, иногда жалуются, мол, незаконно здесь нахожусь. Мне интересно. Есть те, кто заехал, уже сидевший со мной в колонии. Порой кричат: «Александр Сергеевич!..»

Мне были бы неинтересны такие приемы. Вот в старых «Крестах» как-то братва из клана Акулы с «тамбовскими» закусилась, так они стрелу персон на 50 пытались устроить в прогулочных двориках. Тогда начальнику «Крестов» действительно было интересно их утихомиривать.

— Полосатые приезжают? (Особо опасные рецидивисты одеты в полосатую робу.)

— Да. Он же видал все и попадает в гостиницу. Их отсюда не выгнать.

— Когда уходите с работы?

— После восьми.

— А приходите?

— До восьми.

— Сколько ехать домой?

— Часа полтора. На семью остается вечером час, утром — час.

— Бывало, раньше на настроении сотрудникам кричали: «Командир, ты сам-то сколько засидел?!» А в ответ — четвертак!

— Нет уже такого.

— На улице случайно видите лицо — узнаете засиженного?

— Конечно. Конечно, определю. Этот сидел — по взгляду вижу, этот у меня сидел. Иногда ко мне подходят — здороваются те, кто у меня сидел.

— Наколки делали у вас в колонии?

— Да.

— В «Крестах»?

— На удивление — нет.

— Раньше можно было считать человека по «наскальным» надписям на теле. Вы за язык, по которому можно понять человека?

— Я от этого далек. Даже когда я был курсантом, то не понимал, зачем это, хотя некоторые набивали даже в училище.

— Татуировка придумана не военными и не уголовниками, а двадцать тысяч лет назад. Когда вы последний раз видели идейную татуировку?

— Недавно.

— Это кто-то из старой школы?

— Нет. Молодые. Не только на плечах, но и на коленях воровские звезды набивают. Но на воле. Вы не поверите — для него это просто тату. Насмотрелся что-то, пришел в салон-тату и наколол.

— Какая прелесть.

Мы смотрели друг на друга и беззвучно смеялись, а передо мной тут же восстала из памяти недавняя картинка — сижу в парилке, а рядом персонаж с текстом на ноге: «Они устали ходить под конвоем». История страны, а не дизайн кафешки.

— Я таким иногда говорю: «Дурень, ты понимаешь, что на некоторых зонах за это могут еще спросить?»

— Понимают?

— Нет.

— Если в рейтинг поставим силовиков — прокуратура, СК, ФСБ, МВД, где будет ФСИН? На каком месте по зарплате будет стоять тюремщик?

— В самом низу рейтинга.

— В подвале? Как говорит последний начальник старых «Крестов» Вадим Львов: «В конце пищевой цепочки».

— Я сказал — внизу.

— Это же не государственный умысел, но так было всегда. Как вы думаете, почему человека тюрьмы ставят ниже? Испокон веков.

— Сейчас более-менее. Для офицерского состава. Для младшего состава — для пехоты — не очень.

— Пехотинец сколько?

— От пятидесяти. Но вот армия в 2000 году внизу была, палкой не загнать было, а теперь все изменилось.

— Кадровый голод какой?

— 50 процентов.

— Получается, сотруднику надо проходить не две тысячи шагов, а сорок тысяч со скоростью в два раза большей?

— Да. Но у нас год идет за полтора.

— Тревога когда в последний раз объявлялась?

— У нас каждый день может объявляться.

— Во как! Например?

— Не заходит в камеру — хочет позвонить домой.

— И при чем здесь тревога?

— Потому что так принято. Или плохо стало кому-нибудь.

— Уловители для ключей остались?

— Да.

Уловитель. В случае опасности контролер кидает туда ключ, и бунтовщику уже не попасть в другое отделение

Источник:

«Фонтанка.ру»

— Как придумали при Александре Третьем, так лучше и не придумали?

— Да.

— На СВО много просится?

— Да, много патриотов.

— За 2025 год сколько?

— Сотни… Сотни, а заявлений больше пяти тысяч.

— Не понимаю, откуда такие цифры.

— Каждый второй пишет. Но не все попадают.

— Так у вас мало тяжелых, то есть тех, кому грозит надолго.

— Мало.

— Так кто это?

— Это 228-я (наркотики), 158-я (кражи), тяжкие телесные. Это военкомат работает.

— А как технически это происходит?

— Приходит сотрудник Минобороны, арестованному года три-четыре сидеть, а ему объясняют, какие ему деньги положены, социальные плюсы, реабилитация.

— И с трех лет уходят?

— Да.

— Сильно. А вот еще вам вопрос. Представим, что по какой-то сказочной причине я к вам заезжаю. Бывает. И прошу вас поселить меня вместе с арестованным за давнее убийство журналиста Максимова Михаилом Смирновым. Я же приходил, брал у него интервью, у нас нет злости между друг другом. Поселите?

— Нет.

— Отчего же? Где законные противоречия?

— Мы же не санаторий и не в гостинице, где подбираем клиентов на свое усмотрение. Если каждый будет говорить, с кем я хочу и с кем не хочу, то зачем здесь вообще я? Автозак подъехал, выгрузил и они пошли по «Крестам» сами искать, в какой камере им удобней?

— Сколько телевизоров по камерам?

— Телевизоры согласно процедурам распределяются по камерам навечно, заходят от предприятий в качестве гуманитарной помощи, рассматривается это все на комиссии.

— Сколько камер?

— На одном «кресте» 1012 и на другом — 1112.

— Сколько телевизоров?

— Процентов 70–80.

— Александр Сергеевич, снято.

Источник:

«Фонтанка.ру»

Точно такие же таблички висели в старых «Крестах», причем со времен конца ХIX века.

Когда вышел из следственного изолятора № 1, когда-то называемого тюрьмой НКВД № 1, рядом со зданием для приема передач увидел несколько цыганок. Сочных, густо раскрашенных — не пропадешь, но горя хватишь. Они резко перекрикивались, под ногами у них громоздились кутули. Зацепился с одной взглядом. Ух ты — опасная, как пыльная роза с шипами.

Не, не все еще стерто.

Евгений Вышенков,

«Фонтанка.ру»

Смотрите в киноПО ТЕМЕ

Вышенков ЕвгенийЗаместитель главного редактора "Фонтанки.ру" СИЗО КрестыЛайк62Смех3Удивление3Гнев3Печаль5 Увидели опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter
Источник